Признаки приближающейся бури ощущаются все сильнее и сильнее. Причем эта большая буря зрела долго. Ее искусственно оттянули на два месяца, благодаря чему ее сила, будет запредельной. У этой «БУРИ» есть несколько аспектов. Каждый «аспект» по своему интересен:

1. Фронт. Стабильный уже длительное время фронт позволил сторонам накопить силы, перегруппироваться и изготовиться. Политическими средствами решить противоречия не удалось. Каждая из сторон по той или иной причине не согласна на «запросы» противника. Значит по старому доброму обычаю пушки решат то, что не смогли решить дипломаты. Причем начало решения «вопроса» — ДНИ. Военная буря это РАЗ.

2. Выборы. Одновременные выборы во время войны это вызов. В первую очередь это вызов устойчивости политической системы. Донбасс похоже накануне выборов смог преодолеть противоречия и сплотиться вокруг единого центра принятия решений. На Украине этого сделать не удалось. По сути выборы и стали этой попыткой. Скажу честно не самое разумное решение для военного времени. На фоне готовящейся решительной схватки на фронте переворот (даже волнения) в столице и других городах могут стать причиной «военной катастрофы» (по крайнем мере у Порошенко будет замечательное алиби). Политическая буря это ДВА.

3. Тыл. Тыл требует внимания и «ресурсов». Страна (Украина), скажем честно, зависла над бездной. Продолжение активной фазы войны — нет не толкает ее туда (это произойдет в любом случае), сделает этот процесс более быстрым, глубоким и неуправляемым. Если Донбассу терять практически нечего, то для остальной Украины это будет приближение к Армагеддону (то есть тому состоянию в котором сейчас находится Донбасс). Причем накануне этой схватки узнать, что твои братья-союзники (США, Европа) в открытую от тебя открещиваются было для Украины очень неприятным сюрпризом. А значит экономическая буря это ТРИ.

Итак ближайшие дни скорее всего станут точкой перелома. Перелома, после которого зоной «войны» (в широком понимании этого слова) станут не две-три бывшие области Украины, а вся эта некогда цветущая, а сейчас умирающая (как гособразование) страна. И население этих территорий должно быть к этому готово.

Если пушки еще не стреляют это не значит, что войны у Вас нет. С этим и придется жить украинцам. То есть стараться выжить. Теперь уже ВСЕМ украинцам. Потому, что запас прочности проекта «Украина» подошел к концу. Причем сразу в трех ключевых «аспектах»: военном, политическом, экономическом.

Боже прости и сохрани этих людей ибо не ведали, что творили.

Окончание предвыборного процесса на Украине ставит Петра Порошенко перед крайне сложным выбором: или начать незамедлительно новое масштабное наступление на позиции ополчения, или отвести войска в места постоянной дислокации. Обе альтернативы несут большие риски для Киева, но есть обстоятельства, которые могут склонить чашу в сторону первого варианта

Киев не случайно все последние недели стягивает остатки боеспособных частей на Донбасс. Высока вероятность того, что Петр Порошенко попытается сразу же после парламентских выборов в стране устроить мини-блицкриг против ЛНР и ДНР. Для этого, по словам бывшего лидера ополченцев Игоря Стрелкова, Киев уже создал две ударные наступательные группировки для взятия Донецка и еще одну в районе Дебальцево, задачей которой станет прорыв к югу с целью отсечь Донецко-Горловскую группировку от остальной территории Новороссии и границы с Россией. По плану киевских властей, успешное завершение этой операции поможет пересмотреть минские соглашения (по крайней мере, их тайную часть) и серьезно ослабить потенциал Новороссии.

План кажется авантюрным, однако не исключено, что Петр Порошенко воспринимает его как безальтернативный и для себя, и для Украины. Вопреки украинской пропаганде, положение президента достаточно шаткое. Страна на грани дефолта, нечем топить дома (а может случиться так, что будет нечем и освещать — на Украине наблюдается дефицит угля), и мантры «во всем виноват Путин», которые произносятся на местном ТВ, могут попросту перестать удовлетворять местное население. К тому же зимой могут вскрыться крайне неприятные факты, касающиеся реальной цены антитеррористической операции. Минобороны не случайно отказывалось делиться данными о потерях под Иловайском со специальной комиссией Верховной рады — только в этом котле, по подсчетам ряда экспертов, полегло несколько тысяч человек, а в целом в ходе всей операции потери Киева за полгода операции могли достигнуть уже несколько десятков тысяч бойцов. Это больше, чем потери Советской Армии в афганской войне. И отвечать за этот провал придется Петру Порошенко — если, конечно, он не получит к зиме новый веский аргумент, в виде, например, подконтрольного Киеву Донецка.

Что же касается государственных интересов, то, по расчетам Киева, при нынешней конфигурации сил откладывание до весны решения по ситуации на востоке страны несет украинским властям ряд рисков. При правильном подходе со стороны Москвы и с учетом потенциала подконтрольной ополченцам территории за полгода можно будет укрепить командный и военный потенциал Новороссии, и с окончанием холодов и бездорожья, возможно рассмотреть вопрос о масштабном контрнаступлении (у жителей подконтрольных Киеву территорий востока Украины после тяжелой зимы может поубавиться иллюзий относительно Киева и идей Майдана и они могут поддержать такое развитие событий).

Между тем, ключевым моментом в возможном осеннем наступлении украинской армии является временной фактор. Фактически это должен был быть блицкриг — быстрая операция, которая завершится до того, как в России будет принято решение о необходимости отправки добровольцев и техники для спасения ДНР. И казалось, что возможность реализации такого сценария была достаточно высока. В рядах ополчения существуют серьезные противоречия и даже конфликты, командиры высказывают явное недовольство политикой главы ДНР Александра Захарченко. К тому же поток добровольцев из России в ряды ополченцев резко сократился, а боеприпасы и снаряжение они вообще практически перестали получать (таким образом Москва хотела принудить ополченцев соблюдать перемирие). Кроме того, у украинских властей сложилось впечатление, что Москва всячески пытается избежать новых санкций со стороны Запада, и Владимир Путин из-за опасений перед дальнейшими санкциями не решится дать быстрый и полномасштабный ответ на новую военную операцию Киева.

Однако такие ожидания беспочвенны. И дело тут не только в том, что Москва не может ни по имиджевым, ни по внутриполитическим, ни, в конце концов, по гуманитарным причинам допустить поражение Донбасса, а, скорее, в окончательном осознании Россией тщетности каких-либо дальнейших уступок по украинскому вопросу и бессмысленности умеренного позиционирования.

Москва до последнего надеялась на то, что Запад будет играть с ней по правилам. Которые, в частности, подразумевают снятие санкций в обмен на стабилизацию обстановки на Украине. Однако даже несмотря на уступки России в Минском процессе санкции даже не ослабили. Подобный прецедент наводит на мысль о том, что либо от нас хотят полного отступления в украинском вопросе (в том числе и возврата Крыма), либо пытаются вообще через украинский вопрос выдавить Россию из европейских дел. Ни один из этих вариантов Москву не устраивает, что Владимир Путин и продемонстрировал своей жесткой позицией на миланских переговорах (когда отказался уступать Киеву в принципиальном вопросе о контроле границы между Россией и Новороссией) и на последней трехсторонней встрече по газу (когда министр энергетики России Александр Новак отказался подписывать с Киевом любые документы о возобновлении поставок газа до тех пор, пока украинской стороной не будут четко определены источники финансирования). И именно поэтому Москва еще несколько дней назад начала принимать меры по недопущению начала нового этапа АТО. Так, по некоторым сведениям, в состав отрядов ополченцев возобновился приток новых профессиональных добровольцев из России, заново открылись линии снабжения. И весьма вероятно, что в случае начала украинского наступления Владимир Путин отреагирует мгновенно и жестко, и в результате будут взяты Славянск, Мариуполь, а ВСУ будут вытеснены со всей территории Донбасса.

Получилось так, что Петр Порошенко, сосредоточив войска на линии с ДНР и ЛНР и провоцируя Москву на адекватный ответ, оказался в крайне неприятной вилке. Очевидно, что в данной ситуации наступление украинской армии обречено на провал, и от него нужно отказываться. Однако в этом случае президенту придется отдать приказ об отводе войск на зимние квартиры (учитывая аховую ситуацию со снабжением в остатках украинской армии, оставлять их на передовой неразумно). Проблема в том, что отвод войск может привести к новому контрнаступлению ополченцев, прежде всего в районе Дебальцево и на северном направлении. Не стоит забывать, что значительная доля бойцов родом с Краматорска, Славянска и других оставленных городов, и эти люди выступают резко против того, чтобы их дома остались под властью «оккупантов». И учитывая, что ополченцы стали получать подкрепление и пополнение, а Владимир Путин явно разочарован неконструктивностью Украины и Запада, вероятность такого контрнаступления представляется весьма высокой.

Если Порошенко придется выбирать из двух этих вариантов, то предпочтительным, вероятно, станет именно вариант с собственным наступлением. С политической точки зрения уж лучше потерять города в бою, нежели в результате бегства. К тому же не стоит забывать, что при определенных обстоятельствах активные действия ополченцев на Украине могут снова разогреть общественность вокруг «российского вторжения», что позволит Петру Порошенко провести ряд авторитарных преобразований в украинской власти для укрепления собственных позиций. Пусть даже и ценой окончательной потери Донбасса и в перспективе всей Новороссии — возникает впечатление, что в Киеве окончательно махнули рукой на эту территорию.

Власти, эмоции и протесты в России

Глеб Павловский о переходе от «управляемой демократии» к неуправляемой.

Недавние протесты в России

Тему лучше всего начинать с текущей ситуации, когда поддержка президента Путина держится в районе 80–85%. Причем в первую очередь в крупных городах — в Москве, в Петербурге, Екатеринбурге, Новосибирске — базах массового недовольства еще недавно, год-два назад. Среди поддерживающих власть очень заметно преобладание людей с хорошим доходом, образованных. Итак, средний класс, который два года назад был раздражен и с симпатией следил за московскими протестами, сегодня с восторгом присоединяется к власти. Слова, которые при этом произносят — «Наконец-то у нас власть, которая нас представляет!», «Наконец-то мы солидарны с властью!»

Эти люди два года тому назад поддерживали массовые протесты с либеральной повесткой, а сегодня называют угрозой себе и стране — либералов, западников, демократов, какую-то «пятую колонну». Собственно говоря, рост поддержки Путина на 25–30% за два месяца — это «дельта» за счет прежней недовольной трети населения, которую показывали опросы 2012 года.

Это новое путинское большинство, я его называю «новороссийским» или «посткрымским большинством», состоит не из мрачных люмпенов (в группе совсем бедных граждан рост поддержки был наименьшим). Во главе нового большинства — средний класс и интеллигенция.

А теперь вернусь в прошлое. За 20 лет существования Российской Федерации драйвером политики был страх элит перед революцией, переходящий в технику пресечения возможности появления недружественного власти большинства внутри системы. После двух московских уличных мятежей, 1991 и 1993 года, у правящих страной политиков возник вопрос: допустимо ли вообще в системе РФ спонтанное уличное действие? И демократические элиты сочли, что, скорей всего, нет. Формально оно есть, но доктринально и практически исключено.

Уже в это время в окружении Кремля нарастают практики политического манипулирования протестом. Когда в 90-е годы говорили о «массовых протестах», уже имели в виду, что это — протест мэра Москвы Лужкова или медиа-магнатов Гусинского и Березовского, а не самих людей на улицах. Начинает казаться, что с помощью телевидения и масс-медиа нетрудно инсценировать публичную политику. (Эта мысль, перейдя из опасения в убеждение, похоронила лояльность власти к любому независимому телевидению в России. Боялись не разоблачений и не свободного слова — боялись контрудара со стороны медиализированных избирателей, спланированного некоей «теневой силой».)

Уже в это время начинает меняться роль телевидения, во главе которого стояли и по сей день стоят выдающиеся мастера телевизионной информационной драматургии. Один из них, шеф Первого канала государственного телевидения Константин Эрнст, рассказывал мне, как восхищался трансляцией CNN расстрела парламента в октябре 1993 года: «Вспомни, как это было красиво: Белый дом, голубое небо — и танки, бьющие прямой наводкой в прямом эфире! Величайшее шоу в истории телевидения!»

Эрнст говорил об этом с грустью, описывая то, чего как раз тогда его надолго лишили. Именно тогда мы создавали новую систему правления Россией — управляемую демократию. (Говорю «мы» потому, что в этот период я убежденно участвовал в ее создании.) Систему, в которой нет больше места уличным страстям и открытым конфликтам, политическим эмоциям на улице и в парламенте. Мы создавали «антиэмоциональный фильтр» системы стабильности. Спонтанные конфликты удалялись из публичного поля, лояльность исключала публичную их демонстрацию телевидением и политиками. Считалось, что когда у общества есть причина для протеста, надо обращаться в администрацию президента, а не выходить на улицу. Жалоба властям должна быть изложена «корректно», и тогда есть вероятность, что она будет удовлетворена. Тот, кто нарушит это условие, будет наказан уже тем, что о его протесте не узнают — телевещание об этом гарантированно промолчит. Но Кремль никогда не должен терять свое первенство, свою гегемонию в принятии важных решений: это принцип.

Так было 12 лет — в течение двух президентств Путина и президентства Медведева. Сломалась эта система на т.н. рокировке Медведев-Путин осенью 2011 года. Рокировка исходила из ложного предположения, что управляемая демократия стерпит любые перегрузки действиями власти — опасны лишь действия улицы. Но на этот раз общество отказалось это проглотить. После нечестных выборов в парламент в декабре 2011 года люди вышли на улицу и заявили о себе. Это был спонтанный всплеск эмоций, причем эмоций меньшинства. Я тогда тоже вышел на улицу, впервые с 1993 года. И первое мое ощущение было — что мы здесь делаем? Мы вышли на улицу, но далее делать было нечего. Выйдя на улицу, надо или драться с полицией, или идти домой. Меньшинство, которое оказалось на улице, не имело политических инструментов и никакой схемы действий, не говоря уже о цели.

Но оказалось, что одну работу мы выполнили — создав новую аудиторию для власти. Огромную телеаудиторию, которая разглядела в нас активное и, с точки зрения зрителей, агрессивное меньшинство. Так эта аудитория спонтанно и неожиданно для себя превратилась в опору для власти. Это понравилось в Кремле. Власть стала экспериментировать с аналогичными постановками, всякий раз с помощью телевидения рисуя одну и ту же раскалывающую картину — меньшинство против всех. «Патологическое» меньшинство против здорового, подавляющего большинства. Так на экраны управляемого телевещания неожиданно вернулся конфликт.

Телевещанию как генератору драматизации нужен реальный конфликт, страсти толпы, крики и искаженные лица. Всякий телеканал мечтает показать Армагеддон в прямом эфире. Но для Кремля важно, чтобы все это держалось подалее от его стен. Чтобы зритель, припав к экрану, переживал за «свою» власть, пока Армагеддон развертывается где-то подальше. Вот почему украинский Армагеддон — Евромайдан в Киеве — стал подарком российскому телевещанию.

Для российского телезрителя Украина — это «вторая Россия», но удаленная и условная, где он может безопасно для себя отождествляться с любой из сторон конфликта, не отвечая за собственный выбор и ничем не рискуя.

Я полагаю, к 2013 году российское телевидение перешло грань пропагандистского ресурса власти, оставив далеко позади программную цензуру управляемой демократии. Телевидение стало ветвью власти — равноправной и в чем-то не менее самостоятельной, чем аппараты ФСБ, Генпрокуратуры и Следственного комитета. Погрузив десятки миллионов людей в поддельную реальность, где их устрашают вымышленными патологиями («либералами», «гомосексуальными педофилами», «фашистами» и т.п.), государственное телевещание РФ стало репрессивным патовещанием, замещающим функцию государственной идеологии.

Путин может легко не считаться с Государственной Думой, с Конституционным судом, с ФСБ или прокуратурой — но обязан считаться с патологической картиной поддельной реальности, которую телевещание творит в коллективных эмоциях населения. Когда «патовещание» завладело Путиным, в России исчезло последнее место, где еще отличали инсценировки страхов от проработки политических решений. Ум Кремля одержим эмоциями поддельной реальности. Теперь это одно чувство, одна логика, одно поведение.

Итак, круг замкнулся. Власть, которая попыталась увести протестующих с улиц, чтобы отменить революции навсегда, из заказчика-цензора превратилась в невольницу истеричных телешоу — откуда сама вырваться не может. Массовый зритель вернул себе вкус к спонтанному конфликту и политической эмоции, хотя все его чувства искажены телевизионным «патовещанием» и нацелены на фикции.

Еще 3–5 лет назад правила «управляемой демократии» (весьма ограничительные) требовали от желающих создать политическую партию рациональных действий — разработки программы и проекта, стратегии, подбора политических кадров. Все это было затруднено и велось в долгих переговорах с властями. Сегодня политическое событие и его нарратив творятся властями online, из любого «подручного» материала.

Это хорошо видно в восточных областях Украины, по составу тамошних российских ополченцев. (Я тут не говорю о массе украинских граждан-волонтеров, участников конфликта.) Российские волонтеры, воюющие в Донецкой и Луганской областях, очень любопытная группа — осколки прежних оппозиционных движений, перемешанные с отставными менеджерами «управляемой демократии» и отдельными идеалистами. Это не дисциплинированные отставники российских военных структур, каких мы видели при овладении Крымом. Это композитная масса среднего класса. Фьюжн идей Белого дома-1993 и актива массовых антипутинских протестов 2011-2013 гг (т.н. «Болотной площади»). Участники русской националистической среды перемешаны здесь с энтузиастами-«реконструкторами» и «ролевиками», т.е. волонтерами реконструкции батальных сцен русской истории. Выразительна фигура лидера донецких повстанцев Стрелкова (Гиркина), который еще недавно был среди участников постановки сцен гражданской войны или защиты Москвы в 1941 году. Но тут же и Олег Мельников — активист правозащитных кампаний, участник драк с полицией при столкновениях на Болотной площади в Москве.

В отличие от Крыма, на Юго-Востоке Украины Москва решила проявить сдержанность. Она не использовала регулярные части, но не мешала инфильтрации для участия в украинском конфликте всех, кто хотел воевать. Украинская революция практически обнулила украинскую армию и государственность, и композитные волонтерские отряды неожиданно (думаю, неожиданно даже для Москвы) превратились в правящую силу Донбасса. Сегодня Москва едва ли сумела бы ими управлять, а отказываться от них не дает эмоционально кипящая российская масса поддержки. Те же 85% поддержки Путина превращаются в этом случае в ограничительный фактор. Если только он захотел бы убрать этих людей из Украины, ему пришлось бы вторгнуться на ее территорию вооруженными силами и, оккупировав Юго-Восток, фильтровать волонтеров и вывозить их в Россию. Помимо того, что это политически немыслимо, Кремль знает — в этом случае он рискует встретиться с ними где-то под Москвой. Ведь они уже вошли во вкус свободы, понятой как решение вопросов с оружием в руках. Сегодня единственная суверенная гражданская сила в России — вне ее пределов: она воюет на востоке Украины.

Я хочу сказать, что попытка бороться с человеческими эмоциями, с человеческой волей к спонтанному поведению безнадежна. Все они вернулись обратно в нашу систему — став зверьми, опасными для дрессировщика, окруженного лжецами.

В Германии в последние дни открыто заявили, что Берлин начал видеть Москву в качестве своего «противника», а не в качестве «потенциального партнера». Таким образом, с точки зрения Берлина Россия за один год прошла путь от статуса «трудного партнера» до противника, т. е. врага. Об этом стало известно после саммита G20 в Брисбене, в кулуарах которого президент РФ Владимир Путин имел многочасовые переговоры с канцлером Германии Ангелой Меркель. В своем комментарии к прошедшему саммиту в Брисбене наш популярный экономист Михаил Хазин воскликнул: «Ах Ангела, Ангела!» Ведь канцлер Германии после саммита подчеркнула необходимость быстрого завершения переговоров о создании зоны свободной торговли Евросоюза и США. «Напомню, — пишет Хазин, — что себестоимость производства в Евросоюзе еще выше, чем в США, поэтому если ЗСТ [зона свободной торговли] Китая с США губит реальный сектор американской экономики, то североатлантическая ЗСТ губит реальный сектор стран Западной Европы. Казалось бы — Меркель должна отбиваться от таких предложений руками и ногами… А она… Да, конечно, это предательство по отношению к своему народу и своей стране, и можно только подозревать, что о ней знают спецслужбы США. Но сам вывод напрашивается: если немцы хотят сохранения своей страны и реального превращения ее в центр силы в мире, они должны себе руководство сменить. Причем достаточно быстро, а то поздно будет». Но действительно ли действия германского канцлера так уж противоречат национальным интересам Германии? И если Россия для Германии является противником, то кем тогда является Германия для России? Попробуем разобраться с этим вопросом.

Для понимания происходящего надо обратиться к сути американской стратегии сдерживания, доказавшей свою практическую успешность в деле сокрушения Советского Союза. Составной частью этой стратегии было специфическое решение американцами германского вопроса в Европе. Автор концепции стратегии сдерживания американский дипломат Джордж Кеннан (1904-2005) полагал, что «большой ошибкой государственных деятелей при принятии Версальского договора в 1919 году было стремление реконструировать Германию в качестве единой нации без предоставления ей широких возможностей деятельности при ограничении собственными рамками… Но если Германия не может быть окончательно сломлена, а проблема немецкого национализма не может быть решена путем отбрасывания Германии назад в прошлое, то оставалось только одно — создать своего рода федеральную Европу, в которую войдет объединенная Германия, и перед ней откроются широкие горизонты для ее стремлений и лояльности. Германия будет чувствовать себя вполне хорошо только как интегральная часть объединенной Европы. Находясь в Берлине во время войны, мне в голову пришла необычная мысль, что ведь Гитлер, правда, из ложных посылок и ложных целей, технически воплотил задачу унификации Европы. Он создал центральное правление в самых различных сферах жизни и деятельности — в транспорте, банковских делах, области заготовки и распределения сырья, контроля за различными формами национализированной собственности. И я спросил себя: а почему бы не использовать этот опыт после победы союзников? Единственно, что требовалось, так это принятие соответствующего решения — не сокрушать созданную немцами сеть центрального контроля по окончании войны, а взять ее в свои руки, устранить нацистских представителей, поддерживавших ее в рабочем состоянии, посадить на их место других (в том числе и немцев) и наделить эту унификацию новой федеральной европейской властью».

Итак, после окончания Второй мировой войны американские политики поняли, что продвигаемая Черчиллем с 1943 года идея раздела Германии на исторические земли была нереалистичной, так как ставила эту страну, стремящуюся к решению ее национальных идеалов и устремлений, в состояние национально-суверенной раздробленности. В перспективе это вело или к повторению Версаля 1871 года, или Версаля 1919 года. Кроме того, подобное умиротворение Германии бросало ее в объятия СССР-России. Поэтому, по замыслу американцев, только та или иная форма европейской интеграции могла бы обеспечить Германии достойное место в европейском сообществе, вполне для нее приемлемое, при соблюдении общей европейской безопасности в интересах США. Поэтому Западной Германии, находящейся под эгидой американцев, отчасти вернули то, что было завоевано немцами при Гитлере силой оружия. В 1960-х годах в советских СМИ эту реалистичную американскую политику в немецком вопросе не без оснований называли реваншизмом.

Тут необходимо понять, что негласное условие американо-германского союза — предоставление Германии «широких возможностей для деятельности» вне ее национальных границ в Европе в обмен на политическую лояльность США действует до сих пор. Условие это было составной частью политики сдерживания СССР в эпоху холодной войны. При этом победа США в холодной войне автоматически означала предоставление Германии еще более «широких новых возможностей» на новых территориях после ликвидации СССР и Югославии. Германия получила для ничем не ограниченного экономического освоения и эксплуатации всю Центральную Европу и Балканы — то, за что она сражалась в двух мировых войнах. Получила все, заметим мы, что Германия хотела от Версаля и до Версаля и от Версаля до Потсдама, не сделав при этом ни единого выстрела, только через верность своему верховному сюзерену — США. Положительный результат для Германии «нового расширения» известен — это беспрецедентный в современной Европе взлет германской промышленности и торговли.

Выбор Меркель лета 2014 года в 100-летний юбилей Первой мировой войны означает, что Германия в ходе нынешнего конфликта США с Россией рассчитывает получить более «широкие новые возможности». И цена потерь от санкций для Германии не сравнима с тем, что она рассчитывает получить под «новое освоение». Кроме того, в случае германо-российских отношений всегда следует помнить, что за любой заявкой России на серьезную собственную самостоятельную экономическую политику следовал серьезный российско-германский конфликт — дважды в прошлом веке с массовым кровопролитием. Готовность России создавать Таможенный союз и Евразийский союз стала для Германии той чертой, за которой последовал решительный конфликт с Россией. Здесь следует лишь хронологически соотнести провозглашение Москвой «Евразийского проекта» и подъем волны критики России в Германии.

Нынешний провал Кремля и Смоленской площади в их ожидании того, что Германия в конфликте из-за Украины благодаря своим текущим «экономическим интересам» сыграет для России роль «честного маклера» в торге с Западом, сродни другому знаменитому российскому провалу в дипломатии — Берлинскому конгрессу 1878 года. При этом явной проблемой «российской внешнеполитической экспертизы» остается то, что Германия накануне украинского кризиса не скрывала своей евро-атлантической позиции и верности союзу с США. Правда, по-видимому, определенные надежды Москве давала сама постановка Берлином возможности более активной внешней политики Германии. Вопросом оставалось: насколько самостоятельной от США она станет?

3 октября 2013 года в Штутгарте в речи по поводу Дня единства Германии президент Германии Йоахим Гаук заявил: «В мире, полном кризисов и потрясений, возрастает новая ответственность Германии». Тема внешнеполитической активизации Германии в связи с европейским лидерством была позитивно воспринята в России как знак поиска Берлином самостоятельной от Вашингтона линии. Любые трения или возможные противоречия между Германией и США последние три года активно обсуждались в наших СМИ. Внешнеполитическая активизация Германии связывалась с ослаблением трансатлантических связей и давала надежду на пересмотр характера отношений Германии с США. Внешнеэкономическая активность Германии в направлении «развивающихся рынков» давала еще один повод для оптимизма. Для Германии ее внешняя торговля является одной из составляющих ее внешней политики из-за зависимости от внешних рынков и сырья. Германия выстраивала «стратегические партнерства» с незападными странами, в первую очередь с Россией и Китаем — основными конкурентами США соответственно в военно-стратегической и экономической сферах. Кроме того, казалось, что гарантии безопасности со стороны США все больше воспринимались в Германии, да и всей Европе, рудиментом холодной войны.

С началом финансово-экономического кризиса 2008 года внешнеполитическая роль Германии начала заметно меняться. Берлин занял место лидера в ЕС, что в перспективе означало изменение его значения и на мировом уровне. Возникала иллюзия, что Германия готова рассматривать себя в качестве державы — одного из центров в многополярном мире, способного действовать самостоятельно и самостоятельно согласовывать свои действия со своими партнерами без оглядки на США.

Тема внешнеполитической активности Германии была развита в январе-феврале 2014 года членами нового коалиционного кабинета Меркель — министром иностранных дел Франком-Вальтером Штайнмайером и министром обороны Урсулой фон дер Ляйен. Немецкие политики обрисовали контуры будущей германской внешней политики, которая включала в себя и готовность ко вмешательству в международные кризисы за рубежом. Украинский кризис был в разгаре, когда именно министр иностранных дел Германии Штайнмайер вместе с «английским» поляком Сикорским исполнил ключевую роль в принуждении президента Януковича к роковому соглашению с оппозицией 21 февраля 2014 года. В этом эпизоде именно германская дипломатия сыграла неприглядную роль фасада, за которым США произвели успешный переворот в Киеве. Подобные действия были связаны с тем, что к тому моменту Германия уже определилась со своими внешнеполитическими приоритетами. Уже в этом эпизоде Берлин продемонстрировал себя ближайшим подручным США в провоцировании тяжелого геополитического кризиса в Евразии.

Между тем охлаждение между Москвой и Берлином началось не в 2014 году, а ранее — осенью 2012 года, когда реакцией на возвращение на президентский пост президента Путина стала жесткая антироссийская резолюция бундестага. До начала 2014 году германские внешнеполитические эксперты рассмотрели три возможных варианта будущей самостоятельной внешней политики Германии. При этом в Берлине понимали, что самый интересный для Москвы вариант полностью самостоятельной внешней политики, основанной исключительно на национальных интересах Германии, с большой вероятностью приведет к обострению в объединенной Европе уже проявившихся к тому времени в ходе кризиса антигерманских настроений. США легко смогли бы манипулировать по этому направлению.

Второй рассмотренный возможный вариант: Германия идет в Европе по пути максимальной реализации лиссабонских положений и ставит на превращение Евросоюза через федерализацию в полноценную глобальную державу. Однако означенный путь предполагал полный отказ от национальных интересов и вызвал бы определенное сопротивление уже в самой Германии. Возможную оппозицию этому варианту стала демонстрировать вновь созданная в Германии партия AfD. Кроме того, в практическом исполнении федералистский вариант достаточно долог, сложен и зависим от политической воли всех стран Евросоюза, включая такого сложного партнера, как Великобритания.

Третий вариант, подразумевавший тесное сотрудничество с США в решении глобальных задач, предполагал подчинить «национальный интерес» и лидерство Германии в ЕС «трансатлантическому сотрудничеству» с США. Подобный вариант внешней политики требовал согласования позиции Берлина в Европе с Брюсселем, Парижем и Лондоном, но с оглядкой на Вашингтон. При этом надо учитывать и то обстоятельство, что противником германской самостоятельной внешней политики являются не только европейцы, но и США. Поэтому «трансатлантический вектор» для Германии означает согласование ее внешней политики со всеми ее основными партнерами-союзниками, включая и сюзерена. Это своего рода компромисс, но подобный вариант германской внешней политики в рамках трансатлантического содружества опирается на солидную полувековую традицию. Поэтому он наиболее прост, естественен и надежен для Германии. Простые опросы общественного мнения в этой стране демонстрируют, что большинство немцев выбирают именно его.

«Трансатлантический вариант» германской внешней политики получил концептуальное оформление осенью 2013 года в докладе «Новая мощь, новая ответственность» немецкого фонда «Наука и политика» и германского фонда Маршалла США. В докладе был сделан вывод, что Германия получает серьезные выгоды из глобализации и нынешнего миропорядка, и поэтому ее основной стратегической целью является его сохранение и развитие.

В случае «трансатлантического выбора» Германии предстояло соотнести свои потери с возможными будущими выгодами. И сделанный в Берлине простой расчет показал, что будущие выгоды неизмеримо превышают текущие потери. Кроме того, недополученные миллиарды из-за санкций на фоне огромного профицита внешней торговли Германии выглядят мелочью. К осени 2014 года Берлин продемонстрировал, что во имя трансатлантической солидарности он готов пожертвовать частью выгод от своих двусторонних отношений с Россией. При этом согласие Германии на содействие США в исполнении их геополитических планов не означает для самой Германии полный отказ от значительной части собственных интересов. Просто интерес Германии в окончательном геополитическом сокрушении России на время совпадает с геополитическими планами США.

И потом в ходе самого украинского кризиса Берлин успел убедиться в том, что «трансатлантический вариант» является не только безальтернативным, но и выгодным и совсем беспроигрышным для Германии. После переворота в Киеве Россия не проявила последовательности. Она захватила Крым, но не связала это действие с разрушением основополагающего Беловежского порядка из-за действий Запада по провоцированию «оранжевой революции» во втором по величине осколке бывшего СССР — на Украине. Более того, спустя три месяца после переворота в Киеве Москва признала де-юре его итоги. Своими колебаниями Россия демонстрирует свою слабость, что способствовало лишь укреплению убежденности в Берлине правильности трансатлантического вектора внешней политики Германии. К тому времени США неоднократно продемонстрировали ошеломляющий успех от применения ими технологий «оранжевой революции» для сноса неугодных государственных режимов. Особенно эффектно эта технология была предъявлена в последнем случае с Украиной, к территории которой Германия имеет исторический интерес. Это был еще один лишний аргумент в пользу выбора Германией трансатлантического вектора, который, по мнению Берлина, гарантирует успех и прямую выгоду Германии в ближайшем будущем. Кроме того, попытка России договориться с Западом по Украине в течение последнего полугода продемонстрировала Германии, что внешне дело идет по полной аналогии с хорошо знакомой Берлину югославской войной 1991-2001 годов. В начале украинского кризиса Берлин от трансатлантического курса мог бы переубедить лишь один аргумент — грохочущий и ржавый Сталинград на дорогах Украины. Этот кошмар пробудил бы в сознании и подсознании немцев дремлющий ужас мировых войн и остановил их.

Самое главное. В Берлине хорошо понимают, что ресурсы США для поддержания их гегемонии в мире ограничены, и, более того, они сокращаются. Поэтому «участие» США в будущем присутствии в Евразии будет носить выборочный характер. Вашингтон уже неоднократно заявлял, что планирует сконцентрировать свои внешнеполитические усилия в первую очередь в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Это означает, что значение Германии на Евро-Азиатском материке после устранения России неизмеримо возрастет. Пространство «от Бреста до Урала» находится для США за океаном. Германия же — тут и близко. Поэтому Германия станет более успешно утилизировать в своих интересах то, что останется от России в итоге нынешнего геополитического конфликта. На практике сырьевыми ресурсами владеет тот, кто их потребляет. Нынешний геополитический конфликт означает, что в случае успешного разрешения его в свою пользу Германия приведет в юридическое соответствие формулу владения и потребления. Основы для этого в постсоветской России созданы. В случае Оstpolitik главным интересом Германии всегда были сырье и рынок для сбыта продуктов германской промышленности.

Между тем в процессе разрушения СССР российская элита собственный корыстный интерес прикрыла ложной идеологической концепцией «Большой Европы» от Лиссабона до Владивостока и иллюзиями на возможность откола европейцев, и прежде всего немцев, от США. Главным итогом этих иллюзий пока стала нынешняя «странная война» Запада и России вокруг Украины. Вслед за США Германия продвигает в ЕС санкции против России, а в ответ Россия исправно и в полном объеме по недавно построенному газопроводу «Северный поток» снабжает Германию природным газом. Снабжает в таких объемах, что Германия может даже позволить «обратный реверс» газа на Украину. Возникают странные аналогии: летом 1940 года Германия должна была выбирать, по кому нанести следующий удар, по Англии, а через англо-саксов по США, или по Советской России. Германия выбрала тогда наступление на Восток, но 22 июня 1941 года, когда германский авангард форсировал Буг, советские эшелоны с зерном и сырьем по мосту через эту самую реку ехали в Германию.

Концепция «Большой Европы» размыла представления о геополитических пространствах. В случае с Украиной Германия ставит на вид России недопустимое поведение в Европе, прекрасно зная, что Украина является «задним двором» России. Ведь если Украина — это Европа, то какие интересы в ней имеет Россия? А если Россия тоже Европа, населенная к тому же отчасти, как они сами заявляют, «русскими европейцами», то подобная логика требует от Германии приведения и России к европейскому знаменателю, т. е. разрушения ее. Трансатлантический выбор Германии связан с простым историческим опытом и прекрасным знанием своего «российского партнера», а на самом деле исторического противника, со всеми его слабыми местами — разрушенной цивилизационной и этнической идентичностью, бездеятельностью, фанфаронством, продажностью и сибаритством — со всем тем, что немцы так презирают.

Итак, в Берлине полагают, что самое время вернуться в отношениях с Москвой к «стратегии сдерживания», успешно использованной Западом в холодной войне для сокрушения Советского Союза. В штабе планирования МИД ФРГ будущая система европейской безопасности выглядит в виде «Сдерживание 2.0». Но ведь «сдерживание» заранее предполагает в конечном итоге победу.

Дмитрий Семушин,

http://youtu.be/e3Ug9QDN7fw

Часть 3 Допрос пленного российского наемника из Новороссийска / Ukraine News — YouTube

https://www.youtube.com/watch?v=UAoW4YotHQo#t=27

Украина может отсудить у РФ триллион долларов за аннексию Крыма и войну на Донбассе

REUTERS

Процесс тормозит украинский бюрократизм и нежелание Кремля признавать вину

После аннексии Крыма в марте этого года Россией и войны в Донбассе, проходящей при участии российских войск и под руководством спецслужб Кремля, у Украины появился шанс нанести РФ неожиданный удар – потребовать через международные суды возмещения материального ущерба. Речь может идти о миллиардах долларов, сообщает НВ.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕУкраина намерена отсудить у России имущество, захваченное во время аннексии Крыма

В начале марта украинский Минюст начал этот процесс, подав первый иск против России в страсбургский Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ). Сегодня к нему добавилось еще два иска.

«Мы собираем документы, свидетельства людей, факты, чтобы показать масштабность нарушения Россией всех международных норм», — пояснила Наталья Севастьянова, правительственный уполномоченный в делах ЕСПЧ.

В заявлении против РФ официальный Киев указал, что на сегодня сумма убытков, нанесенных Кремлем Украине, составляет 1,18 трлн грн ($78,32 млрд).

Но это лишь по делам в ЕСПЧ. Юристы и аналитики говорят, что спектр судебных споров с РФ может значительно расшириться за счет исков в Международный трибунал по морскому праву, Международный суд ООН, Арбитражный институт стокгольмской Торговой палаты и за счет штрафов Государственной авиационной службы Украины.

Российский экономист Слава Рабинович добавил, что в таких делах сформируется общая сумма, которая может быть получена от РФ.

«Считаю, что логично требовать $1 трлн за Крым и Донбасс. Это заявленная сумма, потолок, который хочет получить истец», — уточнил он.